iluzhin

Аннигиляция 1917

Wed, 29 Apr 2009 00:35:12 GMT

Навеяно циниками
Терпко, дерзко и амбивалентно.

Деяние Ленина – это тесак, сорвавшийся с петли и вымоченный в специях истории. Люди, что жили и творили в то время, чуяли на своей шкуре мощные взаимовстречные потоки эпохи крови и анархии, пугливых ожиданий и трупов лошадей на улицах города; эпохи, когда табачно-водочный перегар матросов Балтики душил остатки парфюмерии Коти, а облезлые рыжие горжетки донашивались согбенными плечиками бывших великосветских шлюх. Это было время серое и серебряное, черно-белое и муаровое, красное и дровяное, жестокое.
Это было время бродячих собак и их интеллигентных хозяев, обледенелых конок и первых гражданских браков, отборного мата и галлицизмов, произносимых озябшими учеными устами с русским деревянным акцентом. Практика во Français ушла, бонны уехали в Париж, а чада с закрученными золотистыми кудряшками ныне переселились из слоновокостных гостиных в подземелье, среди портянок сталелитейщиков и женщин, что обмотаны в серые уродливые шали, как мглистые безликие мадонны новой власти. Это были часы гадкого чая из кастрюли, который пропивался бывшими кадетами и профессорами университетов в стенах некогда роскошных ресторанов, под крышами вегетарианских столовых и в холлах масскультпросвета. Над чаем носился шепот, и шепот этот заставлял и смеяться, и горько рыдать и вставать шевелюре дыбом и даже нажимать курок парабеллума, если приходил неизбежный день и час. Шепот выметался с остатками пара от чахлых пельменей и водяного борща – вон и прочь из стен своего прибежища и оседал прямиком на линованной швейцарской бумаге, где перерождался в текст, а текст тот был нервный, обрывистый, записанный торопливой нежной рукой, как последние строки перед аутодафе, а затем чернильный шепот или хоронился в столе, или гулял по другим изнеженным рукам, или погибал в огненных объятиях буржуйки. Предварительно вновь превратившись в фантом, он уповал только на память.

Острый вкус нового времени был ощутим всеми, даже самыми закоченелыми и непробиваемыми извозчиками, дворниками, прачками…Их лошади, их замотанные в рейтузы младенцы, их бесконечно взрослеющая мал-мала изменились в одночасье, ничто и никто не были прежними. Непонятный смак перцовой настойки, смешанный с чем-то соленым и свободным, как вкус моря, глотался и проникал внутрь всякого, кто был способен сделать вдох. Атмосфера гнилых объедков и дух абсолютной пустоты, из которой только вчера вынули порфиру и кремовые платья, а сегодня пытаются втиснуть красный кумач и кожаные тужурки, - еще огромной, не заполоненной и жаждущей пустоты – эта смесь витала в воздухе и являла собой столкновение высшего и поруганного с низшим и вздыбленным в своей похоти. Время Пана, сатиров, диких вакханок от революции, - время острого недвусмысленного эротизма и страха каждого быть прижатым лопатками к старой скрипучей койке без матраца. Так боится девственная наложница своего нового могучего повелителя. Так взметаются к остывающему солнцу оранжерейные лилии, когда булыжником сокрушают кровлю их теплицы - в агонии, в рывке последней надежды, вытягиваясь выше своего роста, надрывая лепестки и листья – и лишь затем, чтобы в следующий миг рухнуть замертво и превратиться в гумус.
Ленин замариновал время. Он вогнал в гроб томящуюся от безделья кисею буржуазии, он единым махом разрушил дворцы, а камерную музыку, в них звучащую, убил пролетарскими трубами и литаврами, что ритмично и гневно проповедовали интернационалы и босяцкие гимны. Русскому интеллигенту продемонстрировали слабость и атрофированность его затекших членов. Сапоги красноармейцев, по двенадцати нот в октаве каждого строя, задавали темп мыслям и движениям. Булыжники насиловали мрамор. Штык пробивал корсеты. Пули по дурости своей задевали случайную прохожую плоть. Девять граммов свинца побеждали двадцать один грамм души, что еще не успела изжить в себе старое и приняться за новое. Шрифт «родченко» завоевывал вывески и транспаранты. Футуристический железобетон Маяковского топтал туф акмеистов. Нэпманы питались поволжским мясом. Агитки заменяли внеклассное чтение, а букву «ять» приговорили к забвению, прометеям клевали печень.
Ленин исторгнул хаос, а хаос – это основа любого порядка. Замки сломали, ключи уничтожили, красно-белую сель пустили по давно вырытому руслу. Взрыв семнадцатого высвободил пласты залежавшегося наследия – предваряющие десятилетия стонов забитых в скот людей, изувеченного поколения, стопорный механизм эволюции. Ленин побудил шизофрению из болезни превратиться в норму национального масштаба. Один человек отменил бурю в стакане воды, но воззвал к действию смерч, и вовсе разбив стакан, а воду сменив на огонь.
Модернизм отреагировал стремительно и гениально. Мы вчитываемся и вникаем в плоды параноидальных условий творчества. Нам не осознать величие и жалкость человека, внутри которого на несколько десятилетий пробудили Бога, а тело при этом сковали цепями и пронзили страхом. Не постичь разлома сознания того времени, не усвоить кондицию предсмертных, а значит, в высшей степени плодотворных мук искусства. Ценник всему этому – океан безумия, Гольфстрим из встречных мути и белизны, неизбежный, но изрядно затянувшийся оргазм XIX века и его же смерть и тут же офорт его новой жизни. Дар океана безумия - слава.

Исповедь Ильича или Панегирик посмертно

Sat, 31 Jan 2009 17:51:53 GMT

(Сцена-монолог в одном действии)

Действующее лицо

Л е н и н В л а д и м и р И л ь и ч, самая выдающаяся личность XX века.

Сцена происходит в помещении Мавзолея, что находится на Красной площади, г. Москва. Усыпальница Ленина. Полумрак, легкий сквозняк, почти полная тишина. В центре стоит большой стеклянный саркофаг, внутри которого преспокойно возлегают мощи Вождя. По углам помещения стоят четыре Кремлевских курсанта Федеральной Службы Охраны. Мимо саркофага проходит нескончаемая людская процессия.
Монолог внутренний, огласке не подлежит. Во избежание затруднения чтения картавость Владимира Ильича опущена.

"Your own personal Lenin
Someone to hear your oaths
Someone who cares
Your own personal Lenin
Someone to hear your oaths
Someone who’s everywhere..." *

Стойко Алексей

"Try lying in my grave..." **
Стойко Алексей

(медленно, уверено) Я не сплю, я все прекрасно вижу и слышу. Вас всех: ваши лица, глаза, жесты, эмоции. Уже восемь десятков лет я зрю вас из-под опущенных ресниц и до сих пор решительно не понимаю вот чего: какого черта вы, товарищи, меня с этим хрустальным ящиком в бальзамированный зоосад превратили, а?
(с надрывом) Во имя Карла Генриха, я спрашиваю, товарищи, зачем? Давайте-ка вот всё сейчас распишем поподробнее, ибо времени у меня навалом, а вашего времени я много не отниму.
Вы, проходящие ленточным червем через Мавзолей, вот вы попробуйте полежать на моем месте 84 года. Слабо? Да чтоб вас еще каждый год крутили-вертели на живодерском столе из нержавейки и копались в нутре, чего-то там вынимая и запихивая снова? Приятно? А потом вновь выставляли на всеобщее обозрение, с накрашенными губами и бровями! Это уже категорически никуда не годится! (гневно скрипит зубами)
Меня задрало здесь выставляться, вот что я вам скажу! Из года в год толпы народа ходют и ходют, зырят и балдеют, падают в обморок и ржут, а мне с того ровным счетом ничего не перепадает. Людская слава, говорите? (с ядовитой усмешкой) Да какая там на хер людская слава! Слава этот Кэпээсэсный ровно как 20 лет назад склеил ласты, и могила его лежит в ваших умах, в вашем сознании и в вашей исковерканной психике. Я вот лежу тут со сложенными на животе лапками и всё мечтаю (елейным тоном, мечтательно устремив несуществующие очи в потолок): когда Михайло Сергеич преставится, то небольшая просьба к вам будет, товарищи: подложите его рядом со мной, пожалуйста. У нас будет брачное ложе. На двоих. И мне не так скучно, и ему позорище обеспечено на веки вечные. (злорадно) Уж я-то отыграюсь, за мной в этом дельце тельцо не заржавеет!
Да и какая, собственно, слава у меня была? (с горькой усмешкой) Всё ведь извратили, испоганили и переврали! Всё переврали, что только можно, всю мою жизнь, мою работу, цитаты, биографию. Одним словом, посрали на Славу, в буквальном смысле этого выражения.
Начнем с моей родословной. Одна пёсья харя, исследователь мудов, фамилию запамятовал (силится вспомнить, но не получается)…так вот он, этот дебил, нашел у меня еврейскую кровь где-то в осьмом коленце! Подумать только! Я – еврей! Ну и что, что я картавил, что мыслил порою как жид последний? На себя полюбуйтесь, потомки сдохшего коммунизма! Иезуиты несчастные, учёнишки дерьмовые, двух слов связать не можете, а на Ильича повесили все двенадцать колен израилевых!
Ну да ладно, что еврей, это еще куда ни шло. Так ведь потом появился другой ушлёпок, который опроверг еврейство и приписал мне калмыков в роду. Пока вы там читали его пасквили, я тут сделал пару тыщ вращательных движений катушкой индуктивности вокруг своей вертикальной оси. Калмык, ёптить! (с возмущением) Нет, давайте уж лучше «еврея» обратно! Да что там говорить (в бессилии)…не мОжу я, братцы, ничего возразить…Короче, калмыка мне приписали и успокоились. Сволочи.
(пауза)
Идём семимильными шагами далее. А кстати, вы в курсе, товарищи, что я всю свою сознательную жизнь был против культа личности? Нет? Ну и болваны! (злорадный смешок). Хоть Лерка и сволочуга редкостная, но один раз фразу выдала бесподобную «Вы все дураки и не лечитесь!» Так вот я, товарищи, в жизни никогда не хотел, чтоб надо мной комсомолки рыдали в подол своих темно-синих суконных юбок, чтоб комсомольцы сморкались в свои выглаженные пионерские галстуки, чтоб гадские голуби засирали мою лысину из бронзы, а детки в школе расписывали ручку хрестоматийным троекратным «учиться…».
А что мне приписывали по жизни, ууууу….(с деланной язвительностью) Например, сифилис. Кхе-кхе…Вы б мне еще бесплодие выдумали! Не было у меня никакого сифилиса, в жизни не было! Макс Нонне лично свидетельствовал. И ведь нет, чтоб поверить авторитетнейшему специалисту, неееет, вы этим не угомонились и прошмонали мой детородный орган, да так прошмонали, как арабы не шмонают евреев при въезде в свою страну! Ну что, нашли? (тоном победителя) Вот и заткнитесь теперь, а я имею полное право сказать «Хер вам ленинский, а не сифилис»! И, между прочим, товарищи, я хоть и ходок по женскому полу был неимоверный, но всегда помнил о гигиене. Была б жива Надька, она б подтвердила.

Любовницы…(задумчиво) Гм, ну да. Были-с. А у кого не было, а? (с деланным нахальством) Вон ты, мужик в полосатом костюме, что пялишься на меня за стеклом, вот ты мне скажи: та молодуха, что на 25 лет тебя моложе будет, это твоя жена? И не говори, что дочь, вы с ней похожи, как свинья на быка, только шерсть не та! А колечко-то обручальное на пальчике блестит. А у нее – не блестит! Я это к чему веду – а вот к чему: у самих рыла в пуху, почти у всех. Я тоже человек, хоть и вождь партии, но все ж не железный! Инессу любил вусмерть! Так любил, что вам такая любовь и не снилась никогда. Это было все разом: и работа, и постель, и дружба, и понимание, и общая цель…Не понять вам…(последние слова сквозь слезы, дрожащим голосом)
Надя? (всхилывая) А вот она все понимала. Не Бог весть, какая краса была, но и в ней был свой шарм. И некоторые, помимо меня, этот шарм подмечали и активно им пользовались, этим шармом-то, пока я был в отлучках. Так что тут мы с товарищем Крупской квиты. (ехидно) Хе-хе.
(пауза, успокаивается, берет себя в воображаемые руки)

Или вот еще что выдумали по ходу времени: «Ильич обругал интеллигенцию говном!!!»
(громко) Ша! Совесть-то поимейте хоть раз в жизни, пусть даже в некрасивой позе! Вы, мои внуки и правнуки с сожженными пионерскими стягами! Вы, несчастные жертвы промывательства мозгов (мне так мозги в Институте мозга каждый год не промывают, как вам каждый день)! Вы, потерянное поколение то ли «икс», то ли «хэ»! Кто-нибудь из вас всех хоть раз в жизни открывал оригинальный текст моего сочинения, откуда была самым бесстыдным образом выдрана эта фраза, а потом и передёрнута, как затвор на сломанном электродилдо? (возмущенно) Никто не открывал! А надо бы почаще заглядывать, между прочим. (с чувством, с толком, с расстановкой зачитывает) Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно.
Вот как звучала эта фраза! Именно так, и не как иначе!
Положим, что некоторые знают эту истину. Так ведь не успокоятся никак, и далее я слышу ор: «Ильич употребил непечатное слово!» Вы, товарищи, совсем глухие али как? Я ж давеча вам сказал, что «Homo sum et nihil humani a me alienum puto!***» Ну выразился, ну употребил, ну и что??? Тем из вас, кто за всю свою сознательную жизнь ни разу не ругнулся великим могучим словцом, разрешаю бросить в меня булыжник пролетариата! (прищурившись, с ехидцей) Заметьте, не ту мелкую гальку, о которой Христос лепетал (с ним у меня отдельные счеты), а настоящий грозный рабоче-крестьянский булыжник! И небольшое лирическое отступление про Бога: тут все ясно. Я никому ничего не должен. Вы сами меня причислили и к евреям (там Христос сведён к несущественной роли длинноволосого неформала), и к калмыкам (а там Христа нет и подавно), кое-что русского оставили, но так мало, ей-богу, так мало, что в этот мизер никакой Христос не влезет – ни православный, ни католический, ни лютеранский. Поэтому отвалите от меня с вопросом про религию.

(пауза, в раздумьях, шевелит пальчиками ног, далее издевательским тоном)
Потом вот еще тема: мол, Ильич только и делал, что разъезжал по заграницам, прохлаждался на чистогорье Альп, по целебным водам босиком ходил (за счет того, наверно, что Зиновьев с Каменевым держали под мышки, паря на крыльях архангелов), на роскошных квартирах останавливался и мебелировался вокруг себя изысканным рококо из красного дерева. А вы вообще как думаете, легко взвалить на себя амплуа вождя и проектировать план переустройства царской России кардинальным образом? Если бы это было только трудно, так ведь еще и опасно. За тобой по всему миру бегает свора царских ищеек, время от времени заставляя тебя жрать хлебные чернильницы и молочные чернила (то еще удовольствие, я вам скажу), заковывая в кандалы и кидая в каменный мешок с клопами и вшами, и в таких условиях, уважаемые товарищи, выхода нету никакого, кроме как пуститься в бега. (громко, настойчиво) Да, в Берн. Да, в Цюрих. Да, в Финляндию. Но, видите ли, товарищи, я сам не просился в краснодревенное рококо, да еще при канделябрах и сусальном золоте. Люди тамошние, даже которые революционеры, по-другому не мебелируют свои пролетарские нумера.
Зато в безопасности иноземцы толк знают. (с уважением) Не ахти, как комфортно было ехать в запломбированном вагоне, да еще когда в этом же вагоне вместе с тобой утрамбовались две противоположные тебе музы – Инесса и Надежда. Хорош курятник! (хихикая) Ну ничё…Они бабы крепкие, выдержанные, перья по вагону не летали, доехали из-за бугра благополучно.
(пауза, щурится от приятных воспоминаний, далее голос принимает обреченный тон, вся поза исполнена надтреснутой патетики)
Я не хотел быть Богом, видит Ленин… Не хотел. Но вы сами из Ленина Бога слепили. А потом, когда этот Бог перестал быть вам нужен (не забудьте, пожалуйста, мою просьбу о Горбачеве), вот тогда вы его порвали, как истлевший хоругвь. Мифы и легенды, которыми я оброс по жизни, как святой Иоанн акридами, остались, но в одночасье были вывернуты наизнанку темной стороной. Пропаганда – страшная сила.
А знаете ли вы, что при жизни у меня была всего лишь навсего одна официальная награда? Да и какая…стыдно сказать! (с усмешкой, пряча глаза) Орден Труда Хорезмской Народной Социалистической Республики!!! (в сердцах) Тьфу, срамота! Зато потом, потом-то как меня завалили железом и полосатой тканью! Вот возьмем, к примеру, первые дни после моей смерти. Положили, значит, меня в гроб, всё чинно, красиво, ритуально. Вокруг гроба выстроились концентрические круги мерзких образин – тех, кто называли себя моими друзьями и товарищами. Чего стоят только вон те две политических бляди – Зиновьев с Каменевым. О прочих я вообще молчу.
Нет, чтоб по-товарищески попрощаться со мной, кинуть пару гвоздик и заколотить гроб, но ведь куда там..., надо было сделать из меня всесоюзную мумию-фотомодель. (распаляясь, всё больше заикаясь и картавя от волнения) Каждый счёл своим долгом обойти вокруг моего трупа энный виток раз, сделать скорбное лицо, прошептать пару слов. Шептали разное... Красин визжал что-то про потерю мирового столпа пролетариата, Рыков прорычал нечленораздельное «Отдохни, Ильич, ты устал», Зиновьем, сцука, показал мне свой партийный билетик желтого цвета; Каменев, долбоёб, сделал мне саечку за испуг, товарищ Лилина незаметно обтерла свои сопли о фалду моего похоронного фрака, Надька «блядуном» обозвала (но я ее не сужу, ей тоже досталось), Сокольников прогундел про продолжение всеобщего дела, а Троцкий, собака эта недорезанная, промямлил «Встретимся в Новом Иерусалиме». И только один типчик ничего мне не сказал…С усами, кривоногий и хромой такой…Но его желтозубая улыбка дьявола стоила всех бранных слов на свете…
(пауза)
А с цветами какая эпопея была! Не гроб с Ильичом, а прям какая-то оранжерея получилась! Итак, по порядку: Красин желтым нарциссом одарил (по-моему, он был содомит), товарищ Лилина не поскупилась и на розочки, Надька кинула мне в ящик букетик репейника (но я ее не сужу – я был хуже любой колючки), Сокольников хлестнул меня по морде парой увядших гвоздик, а Троцкий, собака эта, сплел мне из одуванчиков звезду Давида. Спасибо хоть, на башку не нацепил. Тот кривоногий и желтозубый ничего не принес. Он только бутончик гвоздички сокольниковской взял из моего гроба и себе в петлицу воткнул….
Затем мне в ящик накидали кучу орденов Красного Знамени (вспомнили про единственный Хорезм, хе-хе). Горбунов, слезоточивив крокодильей влагой, не поскупился один орденок со своей груди содрать и мне присобачить. На том орденке дело и завершилось. Меня откатили в какую-то педрильню, где напомадили мое тело всевозможными вонючими растираниями, накрасили харю так, что и Бой Джордж постыдился бы подобного макияжа, и вкатили меня вот в эту гробницу, куда вы все миллионами давитесь до сих пор.
Насчет той массовой истерии в связи с моим захоронением я вам честно скажу: мне плевать фиолетовой слюной на эти демагогии. Уроете вы меня в землю, или же напротив, натолкаете ко мне еще парочку «святых», - поверьте, мне все равно. Единственное, чего я желаю – это не выставляться пред всем честным народом разложившейся куклой. Уберите от меня эти глаза, это внимание, этот глумливый смех и эти обмороки. (спокойным тоном) Погасите свет, отправьте караул домой, все равно я вам больше не идол. Но Горбачева подложить не забудьте!
(долгая пауза, в раздумьях)
Вы можете спросить меня: «А что ж ты, Ильич, сукин ты сын такой, обелил свои грешки, ну прям ничего гаденького не оставил? Неужто и свят, и прав, и пушист остался?».
(пауза, тяжело и прерывисто вздыхает)
Нет, не свят и не прав. Я тут долго лежу, времени вспомнить всё у меня было достаточно. Если б я мог что изменить тогда, в былые земные годы, я б оставил тех детей в живых…А то бываючи иногда провалюсь в иное измерение, (пауза, помертвевшим тоном) а там мальчонка в морячковой форме меня встречает…(в отчаянном бессилии, порывисто) Мочи нет, братцы, как изничтожает! (пауза, успокаивается) Я проклят по-любому не только за них, но и за многое другое. Так что не беритесь судить, я уже давным-давно осужден до скончания времен другой, более мощной и карательной инстанцией.

_____________________________________________________________________________

Примечания:
* "...твой персональный Ленин... тот, кто слышит твои клятвы, кто думает о тебе, кто повсюду..." (англ.)
** Попробуйте сами перевести
*** "Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо" (лат.)

Я- маньяк

Thu, 04 Dec 2008 23:21:23 GMT

Отрывок из "Исповеди приходского священника"

Wed, 19 Nov 2008 16:58:39 GMT

…неужто мне не дано было видеть свет в каждой твари Божьей, в каждом творении Господа на земле нашей? но я ведь помню, как задыхался от нахлынувших волн восхищения и умиротворения. я как тогда ощущаю прикосновение Красоты, я до сих пор вижу, обоняю и осязаю те секунды, когда верил…или думал, что это и есть вера…в шестнадцать лет каждый хотел, чтобы мир вошел в него всей своей мощью и великолепием. каждый бежал ему навстречу, распахнув объятия, душу и глаза. мы пили этот Божий осмос, как безумные алкоголики, мы испытывали экстаз от малейшей нотки проникновения. мы пили, ели, познавали, любили, молились и снова любили…тот класс в приходской школе. диктовка учителя, и полное невнимание к курсу, я сидел за грубо сделанной партой и смотрел на лучи солнца. ранняя весна – как дыхание ангела, так мне тогда казалось. лучи проникали сквозь окна, с мириадами пылинок, с откровением, с надеждой. они согревали и освещали каждый предмет, каждую ланиту, перста, выю, душу…я сидел и улыбался. я сидел наискосок чуть позади того, чей лик надолго врезался мне в память. я помню, как солнца луч падал на золотистую прядь его волос, на ангельский абрис его лика, на трепетные ресницы. я ощущал его, как будто был им. его молодеческое тело, наливающиеся каждую секунду силой мускулы под одеждой, его свежее дыхание, что было сродни аромату грушевого сидра…мне казалось, что он – совершенное создание природы, и это есть хорошо. его отроческое возбуждение мирским и Божеским, едва заметное подрагивание его пальцев, подбородка, стопы…все это задевало во мне невидимые струны, отдаваясь эхом в нутре моем, приятное волнение, слегка шевелящее мои члены и будоражащее воображение. Я ведь думал тогда: «Это и есть Бог, это и есть его маленькая ничтожно-прекрасная эманация!» клянусь, я не ощущал ничего греховного, ничего противоестественного в моем созерцании юности и красоты! И я радовался, и наблюдал, и был счастлив. и как же замерло мое сердце, когда я перехватил взгляд учителя нашего (упокой, Господь, его душу), который, продолжая нараспев читать Писание, внимательно наблюдал за тем, как и кем я любуюсь…мы встретились глазами, и я весь покрылся краской, как обухом, меня ударил стыд, срам и догма. я едва не задохнулся. но….знаете ли Вы, что я узрел в глазах учителя моего? нет, не порицание, не упрек и не гнев. но понимание. мы лишь миг смотрели в глаза друг другу, лишь только долю секунды, а потом я отвел очи, но отведши очи, я вновь изумился, ибо пусть на краткий миг, но понял многое. и стал спокоен…

Ты

Tue, 18 Nov 2008 04:48:35 GMT

03.11.2007 г.

Ты – это курсив

Я – обычный

Посвящается М.

- Простите, а у вас не будет прикурить?

Молодой человек слегка кивнул и достал из кармана зажигалку. Жестом рефлекторной учтивости, не терпящим вмешательства просящего, он прикурил тебе сигарету.

- Спасибо.

И ты стремительно уносишь ноги…

Внутреннее напряжение, возникающее каждый раз, по мере твоей решимости спросить что-либо у случайного прохожего, исчезло. Теперь ты неспешно куришь подаренный тебе кайф и пытаешься до мелочей воссоздать только что мелькнувший эпизод с зажигалкой, один из череды подобных в твоей жизни. Ты вспоминаешь все с максимальной дотошностью, снова и снова прокручивая жесты и интонацию того, кто уже позабыл и тебя, и твои черты, и себя самого.

«Может быть, я ему даже понравился. А возможно, он колебался в своем решении, а не познакомиться ли со мной? Если б он, пройдя пару метров, все же развернулся и нагнал бы меня…Или нет – просто бы пошел следом. Я бы поверил в чудеса. Но только на один миг. Ведь случись такое «чудо», я бы его отшил…»

Клялся много раз, но поклянусь и еще раз в том, что когда я неотступно иду за тобой следом по улице, когда наблюдаю за твоими движениями и слушаю твои лепечущие попытки справиться с диалогом, когда я чуть поодаль зрю твое инферно, то Господь свидетель – я читаю твои мысли в такие моменты. И мне не стыдно. Я Люблю тебя до самого примитива.

И я вижу, как ты, докурив Parliament до самого фильтра, никак не решаешься кинуть окурок на тротуар. Ты не в состоянии дать себе отчет в том, чего больше в твоей нерешительности: нежелание засорять город, который ты любишь до безумия или страх перед тем, что твой поступок заметят.

«Где же хоть одна урна? Если я кину «бычок» на асфальт даже самым незаметным образом, просто тихонько разжав пальцы и отпустив убитую сигарету, ведь обязательно появится какой-нибудь блюститель порядка и подымет вой, что, мол, я засираю этот мир. Это будет громко, грубо и стыдно…»

В итоге ты все же отбрасываешь окурок за ограду садика, мимо которого проходишь. Никаких дворников и поборников чистоты. Все тихо. Ты снова немного расслабился.

Но иногда я вижу, как ты незаметным жестом кидаешь окурок в свой пакет или даже в карман, а потом забываешь его выбрасывать по приходу домой.

Я часто представляю себе, что мы оба вдруг сидим в самом тихом и отдаленном от суеты города кафе. Под тусклым светом лампы, попивая «вездеодинаковыйэспрессо», ты пытаешься исподтишка наблюдать за мной. Ты много куришь, держа сигарету прямо перед своим лицом; эта фигурная композиция – хоть какой-то защитный барьер от моих внимательных глаз, устремленных на твой дымчатый облик.

Знаешь, что бы я сделал там, в кафе? Я бы довел тебя до истерики, до самой ядерной истерии, которую только может стерпеть твоя психика. Я бы заставил тебя рыдать гнойными слезами, и я бы вырвал хоть один шип из твоей души. Мои вопросы и моя прозаическая прямота били бы твое черно-белое сердце без всякой пощады, я бы вывернул наизнанку твою натуру, душу, эмоции, образы…Я бы заломил тебе руки за спину…

И я не дал бы тебе убежать: ни от меня, ни от себя самого. И только таким образом я бы поступил, ибо смог бы сделать тебя хоть на йоту более доступным. Других методов не дано.

Я уже досконально изучил твою походку и поступь. Я сам стал так ходить. Порой у меня создается впечатление, что все дороги для тебя уже прописаны и вычерчены неумолимой рукой. А те места, куда должна падать твоя стопа – давно окаймлены под твою подошву. Ты механичен, словно кукла. Нервный, обреченный шаг, быстрая, но робчайшая поступь, согбенная спина и опущенные плечи, взгляд – в землю.

И все же ты ходишь не по земной тверди. Не существует для тебя материального, а твое тело, динамика движений и нелепый полиэтиленовый пакет – это лишь необходимая проекция для бренного. Как паззл, который должен быть в общей картине.

Ты берешь свой шаг выше, в четвертое, доступное только тебе, измерение. И мне приходится следовать за тобой. Я всегда буду ступать по твоим следам, а если понадобиться – урежу свою стопу до твоего размера обуви.

Мне не надо неба над головой, оно уже у меня есть – в твоих глазах. Мне не надо секса с тобой – достаточно нечаянно задеть твое плечо. Мне не нужны книги и телевизор – пара твоих слов заменяют все остальные знаки.

Когда ты был самим собой? Только когда Творил и мастурбировал. И если первое – это твой кислород, то второе – неизбежная реакция на зов тела, тела чужого и идеального, то есть того, кого ты, скорее всего, нигде и никогда не встретишь, кроме как в своих безумных фантазиях.

«Не смотри на меня так, умоляю…Что ж с того? На что я сдался тебе, случайный встречный? Ты же все равно не увидишь…Это жестоко – ты меня обнажил, сам того не поняв, а я не в силах ответить тебе тем же…»

И так всегда было, вспомни. Каждый, кто идет тебе навстречу – твой враг. Он убивает тебя. Они все тебя убивают своим пустым взором. Поэтому ты предпочитаешь безлюдные места, тихие переулки, а в идеале города – четыре стены своей квартиры. А если случается побывать на природе, где ни души на километр, ты целуешь землю и хилый ручеек, слушаешь шум листвы и ритм покачивания каждой ветки. В такие моменты ты желаешь вышвырнуть свою душу вон из тела, слиться с теми, кого люди зовут растениями. В такие минуты ты хочешь кричать первородным криком младенца, выместить свою чернь в дикий ор, но не позволяешь себе этого даже в глухой чаще. Кажется тебе, что за ближайшем стволом прячется человеческая особь с уже готовым указательным пальцем, и этот палец будет направлен в твою сторону, а из уст наблюдавшего исторгнется сатанинский хохот.

«Зачем этим женщинам так много говорить? Они подруги? Нет, они всего лишь два раздувшихся от жира и бытовухи куска мяса с наперсточными душами внутри. Встали посреди дороги, и каждая изливает свои язвы и неудавшуюся стрижку, пережженные пироги и засоренную канализацию своей квартиры. Они – палачи времени и себя. Лучше ли я? Навряд ли. Они хотя бы имеют поручни, пусть даже моральные, но в пяти из десяти случаев эти перила предотвращают хаос и разложение. Я же не имею никакой формы, кроме собственного тела – ни морали, ни ценностей, ни запретов. Нет границ, а значит, я существую везде и нигде, тупо пожирая пищу и воздух, а взамен могу предложить только мысли, то есть ничего. Мысли бессмысленны, если они не материализуются хотя бы в сопли. А у этих двух, напротив, спонтанная материализация без всяких мыслей. И за это, пожалуй, я их безмерно обожаю».

Как часто ты задаешься вопросом «Истребить их всех, ибо насекомые, или возлюбить их всех, ибо в каждом дух Божий»? Сколько б ты себя не спрашивал, однозначного ответа не получишь. Втайне ты ненавидишь комплекс Раскольникова, хотя в еще большей тайне ты с ужасом понимаешь, что в его теории не найти ни одного изъяна. Но и возлюбить ты не способен – нет в тебе достатка Бога, Того самого, который преобладает в истинно верующих и заполоняет почти все нутро, навсегда перекрыв дорогу приступам мизантропии.

… ты тянешься к Нему. Знаешь наизусть все таинства, молитвы и Писание. Ты ходишь в церковь и бьешь поклоны, ты еле сдерживаешь себя, чтоб не схватить за подол служителя. Неважно, кем он окажется – пономарем или архиереем, лишь бы уцепиться и излить. Но не так Бог приходит в человека. Во всяком случае, в тебя Он не войдет, ведь признайся, что ты сам не впускаешь Его. Ты исполнен зависти и уважения к тем, кто познал Бога в себе, ты разговаривал с ними и просил совета, но это также бессмысленно как просить космонавта описать ощущения от космоса.

Разумеется, ты любишь ночь, дождь, бездомных животных (отдавая предпочтение больше кошкам, нежели собакам) и музыку. Стандартный набор, как по шаблону интроверта. Но спроси себя сам, а любишь ли ты людей со схожими интересами? Максимум, на что ты способен – это уважать их. Минимум – не выносить, потому что встречаешь на своем пути зеркало, а зеркала ты ненавидишь, они слишком честные, либо они слишком… лживые. Потому что отображают не то, кем ты являешься, а неизвестного тебе человека, с идиотской прической и мешковатым неизменным одеянием.

Но чувство родства, которое крепче кровных уз, возникает у тебя только с теми, кому ты не боишься взглянуть в зрачки, более того, ты сам лезешь в их глазницы и сердца. И, конечно, с теми, с которыми можно беседовать молча.

«Хочу бить и быть избитым. Наверно, все хотят. Но я желаю этого столь яростно, что даже не мог бы закричать, если б смелости хватило. Я бы сжег все свои книги и диски, я бы уничтожил все свои файлы и памятные вещи, изорвал бы деньги в клочья и разрезал бы гардероб. И все это ради одного оглушительного удара…Чем? От кого? Либо от незнакомца, либо от самого дорогого мне человека, ведь обе эти крайности сходятся в своей непознанности. В пятнадцать лет я прочел книгу Карсон Маккалерс «Участница свадьбы» и на пару лет возомнил себя ее героиней Фрэнки. Я так же, как и она, бесцельно шатался по городу и мечтал о бомбах, падающих мне на голову, о войне, катастрофах, катаклизмах, апокалипсисе. Я грезил о любом внешнем волнении, которое бы вдарило по этой зловонной застывшей луже, коей чудится мне окружающий меня мир. И в центре этой лужи – я».

А еще я бы спросил тебя в том самом кафе, каким образом ты достигаешь парадокса при сочетании искренней нежности к тончайшим деталям красоты, которые незаметны даже невинному ребенку, и всепоглощающей ненависти к фоновому крупному плану. Уничтожив общее, ты уничтожаешь и частное, так ведь? Пусть ты желаешь сжечь оболочку, формализм и конформистские рамки, а оставить только дух, но ты не сможешь.

Ты не изменишь этот мир, как бы ни хотел. Но и подчиняться ему не хочешь. Разлом, породивший трагедию миллионов, не обошел и тебя стороной. Смирение с бытием? Тогда ты умрешь.

Видит Бог, я без ума от твоего парадокса. И я благодарю Господа за то, что он дал мне возможность узнать тебя, понять тебя, но не Осознать самому, каково тебе. Я бы не смог сопротивляться. Я слабее, ниже, трусливее и глупее, чем ты.

Сейчас я немного замедлю наш тандем. Ты остановился, чтобы замереть в восхищении перед алой ленточкой, застрявшей в листве шиповника. Возможно, ты отождествляешь себя с этим нищим куском тряпки, но прежде всего ты видишь красоту, а потом уже анализируешь. Если кто-то и способен безмолвно наполнять свою душу песчинками прекрасного, так это ты.

«В шестнадцать у меня был приятель. Нам было хорошо оттого, что мы были интересны и полезны друг другу. Типичная мальчуковая школьная дружба. Я любил его, наверно…Но иногда я причинял ему боль, просто так, от элементарного желания унизить дорогое мне существо. Я злорадно потешался над его муками, не отдавая себе отчета в том, зачем я это сделал. Я наблюдал его слезы и вопрос, застывший в глазах «За что?»

Потом я просил прощения, хотя стыдно не было. Я должен был познать его в любых ипостасях, я изучал, я тешил свой садизм и ужасался собственной жестокости…»

Да, ты двояк по натуре. Обожая своего кота, ты порой не можешь отказать себе в удовольствии потянуть его за хвост и слушать кошачьи вопли. Правда, потом ты даешь ему двойную порцию корма.

Сколько раз ты лгал людям? Наверно, проще будет сказать, сколько раз ты говорил правду. Ровно столько раз, сколько встречался с теми, с кем тебе легко и не страшно. Не уверяй себя, что лгал во благо, из нежелания обидеть или разочаровать. Однажды я слышал твой разговор с библиотекарем, который требовал вернуть потерянную тобой книгу. А ты сказал, что тебя ограбили. Или в метро: ты открыл томик на французском прямо перед «почуянным» тобой парнем, чтобы произвести впечатление знанием языка и произведением Гюго. Надо отдать тебе должное – перфоманс удался, он оценил непонятные значки и твое «владение» ими. Он потом вышел на следующей станции, а ты огорченно закрыл книгу, потому что рядом встали несколько старух, перед которыми уже не надо было принимать Гюго на вооружение. Это тоже ложь, на самом деле. И это я в тебе тоже боготворю.

«Если найдется когда-нибудь человек, которому я буду нужен, я, наверно, буду его избегать. Из страха, что лесть, что неправда. Я слишком себя ненавижу, чтобы позволить кому-либо себя любить. Я буду привыкать к этому годами, а когда привыкну и пойму, что все искренне и не наигранно, я уничтожу этого человека. Господи, помоги…»

Ты научился молчать не от великой мудрости, а от великого богатства твоей души. Потому что нет слов в лексиконе русского языка, чтоб дать описание даже простейшим вещам под твоим углом виденья. В этом случае ты только можешь составить свой собственный словарь, свой язык, свои правила. После твоей смерти этот язык будет мертвым.

«Я не люблю детей, стану ли я когда-нибудь отцом? Почему матери любят своих детей? Почему они так долго убиваются, когда дети умирают? Я бы не плакал долго, если б мой ребенок умер. Я знаю, что неправ. Но я все равно не могу понять».

Бывает, ты совсем перестаешь следить за собой. Тебе не только лень это делать. Просто забота о теле, внешнем виде настолько чужда тебе, что омовение плоти кажется излишнем. Или ты намеренно хочешь выглядеть грязным и неопрятным снаружи? Чтобы всяк встречающий тебя проходил испытание «одежкой», успешно его преодолевал и затем открывал бы для себя твой огромный, безграничный, внутренний мир. Если ты этого добиваешься, то, по-моему, ты прав. Плевать на гигиену; я люблю, не взирая ни на что.

Пожалуй, тебе могло бы помочь чувство юмора, имей ты его от рождения. Но и в этом тебе отказано, и, наверно, не случайно. Юмор подавлял бы твою серьезность и духовность, в смехе ты бы уворачивался от иголок и пресса своей же диалектики. Нет уж, неси свой крест с плотно сжатыми губами, тем почетнее будет Дорога.

«Интересно, сколько лет я проживу? И как умру? Я как-то спросил у матери, кого она предпочитает – живых или мертвых? Мать не поняла.

Я лучше предпочту быть мертвым и без креста на груди, если вдруг сию минуту ко мне явится Господь и заявит, что я зря вот так мучаюсь, ибо мое призвание – это несколько опубликованных стихотворений в дешевом сборнике поэтов-говнострочников. И я же предпочту быть живым, если самый последний в своей иерархии ангел усядется ко мне на плечо и скажет, что ему понравился аромат моей только что выкуренной дешевой сигареты…»

Я вновь замедляю шаг и наблюдаю, как ты провожаешь взглядом ржавый дребезжащий трамвай. Ты даже не можешь себе представить, как тебе идет эта манера оглядываться назад. Пусть это видят немногие, но… «Не следует множить сущее без необходимости», ты сам же вторишь Оккаму время от времени.

Когда-нибудь я поймаю твой взгляд, заговорю с тобой и покажу этот дневник. И ты будешь смеяться надо мной чистым серебром своего голоса.

В тот день ты станешь Богом.